Теперь во всем доме говорили, что Иньлю сболтнула лишнего, прогневала Сянлань, и даже то, что она простояла на коленях всю ночь, отбивая поклоны, не помогло: Сянлань пожаловалась госпоже Цинь, и бедняжку Иньлю продали. Слава о деспотичности и жестокости Сянлань прогремела на всё поместье. Служанки и няньки тыкали пальцами за её спиной и перемывали ей косточки.
Всплыли и старые грязные слухи: «У неё и раньше репутация была с душком! Еще когда служанкой была, глазки господам строила, а как из поместья ушла — так и подавно в грязи вымазалась. Слыхали, спуталась с каким-то столичным студентом-цзюйжэнем! Жалко нашего Старшего господина, одурманила его эта потаскуха, подобрал то, что другие выбросили». Шептались и о другом: «Возомнила о себе больше, чем бывшая Главная жена! Раскомандовалась тут. Дорвалась до власти, вот и лютует!»
Матушка У пару раз жестко прошлась по сплетницам, и языки немного прикусили, но госпожа Цинь продолжала держаться в стороне, делая вид, что ничего не замечает. А Цзыдай тем временем разыграла сцену: горько рыдала из-за продажи Иньлю, да еще и отдала ей на прощание свои личные сбережения и кое-какую одежду. Теперь все наперебой хвалили Цзыдай: какая добрая, какая отзывчивая душа! Иньлю пробыла с ней всего пару дней, а она так к ней привязалась!
— Пусть это послужит всем нам уроком. Впредь держите свой горячий нрав в узде, — Сянлань полулежала, опираясь на изголовье кровати, и держала в руках чашку теплого чая. За пеленой пара её лицо, словно выточенное из белого нефрита, оставалось абсолютно безмятежным. — Благородный человек гневается лишь тогда, когда это уместно. А если начнешь грызться с подлецами, в итоге лишь укусишь себя за руку. Порой не стоит гнаться за сиюминутным удовольствием от высказанной обиды. Не сдержишь гнев сегодня — накличешь куда бóльшую беду завтра.
Чуньлин, сгорая от стыда, стояла рядом, опустив руки по швам.
— Я поняла… — тихо пробормотала она. — Я усвою этот урок… Я была неправа, барышня, что навлекла на вас такую беду.
— Это Цзыдай вырыла нам яму, чтобы мы туда прыгнули! У этой дряни сердце давным-давно прогнило! — Сяоцзюань, пыхтя от злости, с остервенением комкала испорченный лист рисовой бумаги, на котором Сянлань рисовала, словно вымещая на нем всю свою ненависть.
Чуньлин тихо добавила:
— Цзыдай пришла в поместье в один год со мной. Мы два года служили вместе. Да, она любила важничать, но таких сложных интриг плести не умела. Тут явно не обошлось без советов «опытного мастера». Наверняка это матушка Хань её научила.
Тинлань, которая плела декоративные узлы, отложила работу и слегка нахмурилась:
— По идее, я должна призывать к миру, но Цзыдай в последнее время совсем распоясалась. Барышня, вы слишком мягко к ней относитесь. Неужто она не цепляет вас своими колкостями, когда вы бываете в покоях госпожи? Ляньсинь и Сюэнин говорят, что Цзыдай совсем обнаглела и от гордыни краев не видит.
Тинлань по натуре была миротворцем, но, во-первых, она искренне привязалась к Сянлань, во-вторых, Цзыдай с Иньлю успели насолить и ей, а в-третьих, видя, в какой хаос погружается павильон Чжичунь, она не могла не беспокоиться и наконец-то высказалась.
— Это всё потому, что госпожа покрывает эту мерзавку! А вы, барышня, безвинно несете клеймо злодейки! — Сяоцзюань швырнула скомканный рисунок в жаровню и начала яростно тыкать в него каминными щипцами.
Все присутствующие притихли, то и дело горестно вздыхая.
Тинлань нерешительно спросила:
— Как думаете… госпожа вообще знает, что тут творится? Ляньсинь тоже говорит, что так продолжаться не может. Барышня, вы терпите столько несправедливости! Вам бы пойти к госпоже и всё рассказать, иначе все порядки в павильоне Чжичунь пойдут прахом. Мы с таким трудом выучили младших служанок, а теперь они распустились…
Сянлань покачала головой:
— Цзыдай — это лицо госпожи. Идти к госпоже с жалобами — значит сорвать с неё это самое лицо. К тому же, Цзыдай пока не натворила ничего из ряда вон выходящего. Вся эта мышиная возня госпоже неинтересна, она и вникать не станет.
Сяоцзюань сердито буркнула:
— Вы просто слишком удобная мишень, барышня! Она всё просчитала: поняла, что вы не посмеете дать ей отпор, вот и творит зло безнаказанно. А теперь еще и репутацию вам уничтожила.
Лицо Сянлань помрачнело. Она со стуком поставила чашку на столик и сурово произнесла:
— Запомните мои слова. С сегодняшнего дня запрещаю вступать в любые перепалки с Цзыдай. Завидите её — обходите десятой дорогой. Всем ясно?
Сяоцзюань смущенно замолчала.
Сянлань медленно, тяжело выдохнула и посмотрела в окно. С деревьев печально опадала листва, всё окутывала холодная дымка, и лишь хризантемы на подставках полыхали яркими красками, покачиваясь на ветру.
Опорой Цзыдай была сама госпожа Цинь, не говоря уже о родной тетке — матушке Хань. А Сянлань была всего лишь безродной женщиной, которой посчастливилось привлечь Линь Цзиньлоу своей красотой. Линь Цзиньлоу ни за что не пойдет на конфликт с родной матерью из-за какой-то наложницы. Именно поэтому Цзыдай смело кроила порядки в павильоне Чжичунь под себя, раз за разом наступая Сянлань на мозоль и в грош её не ставя.
Она перевела взгляд на поникшую Чуньлин, затем на Сяоцзюань с надутыми щеками. Сянлань знала: обе они желают ей добра. Их негодование было естественным порывом человеческой природы — если тебя ударили, нужно немедленно вскочить и дать сдачи, чтобы защитить себя и «выпустить злость».
Но что будет после этой мимолетной радости? Госпожа Цинь закрывала на всё глаза. Цзыдай купалась в лучах славы и безнаказанно прыгала выше головы. Сянлань лишь хладнокровно наблюдала за этим, ожидая дня, когда Цзыдай перегнет палку, вызовет всеобщую ненависть и сама нарвется на наказание.
Но вспышка гнева Чуньлин, увы, сыграла Цзыдай на руку. Для всех посторонних эта история выглядела так: Иньлю чем-то обидела Сянлань, простояла на холодном ветру на коленях, заболела и была продана. Клеймо «жестокой и заносчивой фаворитки» было намертво выжжено на лбу Сянлань, а тот факт, что Цзыдай не смогла уследить за своей же подчиненной, отошел на десятый план.
Изгнание Иньлю дало идеального козла отпущения за все предыдущие огрехи и бардак, устроенный Цзыдай. Заодно оно укрепило репутацию Цзыдай как «доброй и справедливой» и попутно смешало имя Сянлань с грязью. Воистину, гениальный план: одним выстрелом убить сразу трех зайцев.
Сянлань вовсе не искала конфликтов. Она не боялась Цзыдай, но какой смысл было сцепляться с ней, словно пара вздорных черноглазых куриц? Линь Цзиньлоу пока увлечен ею, но кто знает, когда эта новизна выветрится? И какая ей выгода в том, чтобы нажить себе смертельного врага в лице госпожи Цинь?
На днях матушка У прислала младшую служанку с горшком цветущей жимолости. Сяоцзюань тогда еще фыркнула:
— И на что тут смотреть? С чего бы матушке У присылать такую невзрачную траву?
Но Сянлань всё поняла: жимолость на китайском звучит как «жэньдун» 忍冬 — «переносящая зиму» или «терпящая холода». Матушка У тонко намекала: сейчас время терпеть, переждать стужу. И Сянлань оставалось только терпеть. Жизнь в этом мире редко идет по нашему хотению. Если уж в прошлой жизни она смогла упасть на колени и отбивать поклоны мелкому чиновнику Ся, то разве эти нынешние унижения могут сравниться с тем позором?
Она молча встала, подошла к письменному столу, взяла кисть и размашисто вывела на бумаге огромный иероглиф «Жэнь» 忍 — «Терпение». Глубоко вдохнув, она долго смотрела на него, а затем скомкала лист и бросила в жаровню.
Сяоцзюань, видя суровое лицо Сянлань, не смела проронить ни звука, лишь тихонько ворошила пепел каминными щипцами.
Опустим лишние подробности.
Глубокой ночью, под покровом звезд, Линь Цзиньлоу спешно вернулся домой. Войдя в спальню, он увидел, что Сянлань крепко спит. В эту ночь дежурила Тинлань; услышав шаги, она накинула кофту и, спотыкаясь спросонья, вбежала в комнату. Линь Цзиньлоу небрежным жестом отослал её, скинул одежду, скользнул под одеяло и тут же потянулся к Сянлань.
Сянлань проснулась в тот же миг, как он вошел. Она шлепнула его по руке:
— От вас несет дорожной пылью и потом. Отодвиньтесь.
Линь Цзиньлоу только рассмеялся:
— Ах ты маленькая бессердечная дрянь! Твой господин гнал коня без отдыха, сутки глаз не смыкал, чтобы поскорее тебя увидеть, а ты еще нос воротишь!
С этими словами его руки стали еще более настойчивыми.
Линь Цзиньлоу славился своими любовными похождениями, и в порыве страсти умел лить в уши сладкий мед. Но только полная дура поверила бы ему: он был не из тех мужчин, что жертвуют делом ради женских ласк. Раз он так спешил домой, значит, того требовали государственные или военные дела. Разумеется, Сянлань ему не поверила. Она попыталась отодвинуться вглубь постели:
— Перестаньте, уже глубокая ночь…
Но разве могла она от него сбежать? Когда Линь Цзиньлоу овладевало желание, ему было плевать, день на дворе или ночь. В несколько движений он раздел её догола, навалился сверху и подмял под себя.
Тинлань, стоявшая за дверью, навострила уши и, всё поняв, бросилась будить дежурных младших служанок во внешней комнате, велев им срочно греть воду. Павильон Чжичунь мгновенно пришел в движение.
Младшая служанка Хупо, которую воспитывала лично Ляньсинь, заметив возвращение хозяина, тихонько пробралась в комнату наставницы и разбудила её.
Ляньсинь улыбнулась:
— Ах ты, маленькая мартышка! Ступай, я запомню твою услугу.
Она сунула девочке сладость, а затем, увидев, что Цзыдай всё еще спит, бесшумно оделась, заколола волосы и поспешила в главные покои распоряжаться делами.
К тому времени, как рассвело, Линь Цзиньлоу уже принял ванну и, сияя энергией, сидел за низким столиком на кане. Стол ломился от яств: густая каша из черного риса с красными финиками, две пиалы ароматного супа «Девять нитей» с тонко нарезанной ветчиной, рыбкой-лапшой, древесными грибами и сушеным тофу, крошечные пельмени с крабовым мясом, разнообразные жареные пирожки в масле, каштановые лепешки, а также легкие закуски — обжаренные в масле с солью ростки сои и побеги бамбука с куриным костным мозгом.
Вскоре вошла Сянлань, опираясь на руку Сяоцзюань. На ней была бледно-лиловая накидка-бэйцзы с изумрудным воротником и едва заметным узором из цветов зимней сливы на атласе. Под глазами залегли темные тени, а на щеках играл румянец, выдавая её хрупкую усталость. Линь Цзиньлоу окинул её долгим взглядом, отчего Сянлань смущенно опустила глаза. Он вдруг усмехнулся, взял палочки и скомандовал:
— Ешь.
После бурной ночи Сянлань чувствовала слабость и сонливость. Она взяла один пельмешек и принялась медленно, крошечными кусочками его откусывать.
Ляньсинь, заметив, что Линь Цзиньлоу допил суп, почтительно подошла:
— Прикажете налить еще пиалу?
Дождавшись кивка, она протянула руку за посудой, но вдруг кто-то перехватил пиалу прямо у неё из-под носа. Это была Цзыдай. С лучезарной улыбкой она заявила:
— Я сама поухаживаю, это пустяки.
Она подошла к столику, налила суп, изящно поставила пиалу под руку Линь Цзиньлоу и заискивающе добавила:
— На кухне есть свежие лепешки с редькой, только со сковороды. Не желает ли Старший господин тарелочку?
Услышав незнакомый голос, Линь Цзиньлоу поднял голову и увидел пышущую здоровьем, фигуристую служанку. На её лице играла заискивающая улыбка, а темные миндалевидные глаза смотрели на него с откровенным, томным призывом. Одета она была на удивление богато.
Он перевел вопросительный взгляд на Сянлань и протянул:
— А это кто?..
— Сестрица Шуран покинула поместье, и госпожа Цинь, опасаясь, что Старшему господину будет некому прислуживать, направила меня в эти покои, — с нежной улыбкой проворковала Цзыдай. — Раба ваша Цзыдай, желаю Старшему господину золотого благополучия.
С этими словами она опустилась на колени и изящно отбила поклон.
В комнате повисла неловкая пауза. По негласным правилам, в такой момент Ляньсинь или любая другая старшая служанка должна была вставить пару слов, расхваливая новенькую: мол, «Цзыдай девушка расторопная, с самого приезда трудится не покладая рук, сразу видно — госпожа печется о вас». Но Ляньсинь стояла с опущенной головой, притворяясь глухонемой, и остальные служанки последовали её примеру, храня гробовое молчание.
Линь Цзиньлоу, пребывавший в отличном расположении духа, усмехнулся:
— Из покоев госпожи? Что-то я тебя раньше не примечал.
Цзыдай кокетливо прикрыла рот рукой, хихикнула и только потом ответила:
— Я всегда прислуживала в задних комнатах. К тому же Старший господин — человек занятой, важных дел много, даже если и видели меня мельком, то наверняка забыли.
Сказав это, она, всё еще стоя на коленях, игриво придвинулась чуть ближе, так что её пышная грудь призывно колыхнулась.
Тут Ляньсинь резко прервала их флирт:
— Помимо Цзыдай, Старая госпожа тоже прислала служанку по имени Сюэнин. Она девушка скромная, правила знает туго. Заняла место второго ранга.
С этими словами она велела Сюэнин подойти и поклониться хозяину.
Линь Цзиньлоу бросил короткий взгляд на Сюэнин, которая скромно стояла, низко опустив голову, кивнул и хмыкнул.
Цзыдай была несомненной красавицей, да еще и так откровенно вешалась ему на шею, выставляя напоказ свою дрожащую грудь — зрелище было весьма соблазнительным. Линь Цзиньлоу, будучи мужчиной любвеобильным, уже хотел было отпустить пару игривых шуточек, но краем глаза заметил Сянлань. Та сидела с холодным, неприступным видом чистого лотоса, всем своим существом выражая презрение к его пошлым заигрываниям со служанками.
К тому же он был искушен в женской красоте: Цзыдай хоть и была хороша, но для него она представляла лишь мимолетную новинку, ничем не выделяясь из толпы. Стоило ли ради какой-то служанки злить Сянлань? В итоге он просто махнул рукой, отсылая обеих девушек прочь.
Цзыдай затаила в сердце лютую обиду на Ляньсинь: та так бесцеремонно прервала её триумф! Девушка украдкой взглянула на Линь Цзиньлоу, затем перевела взор на Сянлань, которая сидела поодаль и мелкими глотками прихлебывала кашу. На душе у Цзыдай стало скверно. Все вокруг твердили о небывалой милости к Сянлань, но пока хозяина не было дома, Цзыдай не принимала это всерьез. Ну, живет та в главных покоях, ну, одета в шелка и золото — так ведь все видные служанки в павильоне Чжичунь не в обносках ходят, а фаворитке и вовсе положено сиять ярче других. К тому же в присутствии госпожи Цинь Цзыдай неизменно брала верх, притесняя Сянлань как только могла. А та, возвращаясь в павильон, лишь запиралась в комнате и во всем уступала. Цзыдай уверовала, что раз она — дар самой госпожи, то никто не посмеет перечить её воле.
Но сегодня, с возвращением Линь Цзиньлоу, Цзыдай почуяла неладное. Утром она проспала — и, что характерно, никто не потрудился её разбудить. Выйдя из своей каморки, она с ужасом узнала, что хозяин уже дома. Пока она в суматохе переодевалась, то услышала на галерее разговор двух слуг, стоявших подле трех больших сундуков.
— Слышь, ты, сын черепахи! — ворчал один. — Ставь аккуратнее! Управляющий Сян строго-настрого наказал: в этом сундуке подарки для барышни Сянлань, вещи тонкие да драгоценные. Разобьешь хоть край — твоей собачьей жизни не хватит, чтобы расплатиться! Говорят, там две картины лежат, каждая по три тысячи лянов… Не из чистого ли золота они писаны?
— Да что там картины! — подхватил второй. — Пока ехали, Старший господин велел отправить целый воз добра к Сянлань домой. Сказал, сам обеспечит их семью всем к Новому году. И дело даже не в серебре, а в том, какое «лицо Старший господин ей дарует! Цк-цк…
Цзыдай слушала, оцепенев. А когда вошла в дом, то и вовсе лишилась дара речи: Линь Цзиньлоу усадил Сянлань за один стол с собой! Даже Ляньсинь, старшая служанка, стояла рядом и прислуживала им. С Сянлань обращались как с законной молодой госпожой!
Сянлань заметила и тлеющую в глазах Цзыдай ревность, и то, как та так и вьется вокруг Линь Цзиньлоу, стреляя в него глазками. «Цзиньлоу почтителен к матери, — подумала Сянлань. — Раз госпожа Цинь просит его возвысить её протеже, он не станет отказывать. Стоит ему призвать Цзыдай на ложе, он наверняка увлечется ею на какое-то время… Это идеальный шанс для меня исчезнуть отсюда…»
Линь Цзиньлоу съел пару лепешек и поднял голову. Он заметил, что Сянлань лишь лениво помешивает ложкой кашу, витая где-то в своих мыслях. Нахмурившись, он положил ей в тарелку кусочек нежного бамбука.
— Эти побеги тушили в курином бульоне, — сказал он. — С кашей — самое то, освежает.
Заметив её взгляд, он вскинул бровь и вдруг элегантно, почти ласково улыбнулся:
— Ешь побольше. А то ты слишком хрупкая — боюсь, в следующий раз снова не выдюжишь.
Сянлань мгновенно вспыхнула до корней волос и, словно испуганная лань, тут же опустила голову.
Завтрак подошел к концу. Служанки подали воду для умывания и полоскания рта. Линь Цзиньлоу всё еще полулежал на постели, когда увидел, что Сянлань поднимается, собираясь уходить.
— Ты куда? — спросил он.
— В покои госпожи, учиться правилам, — ответила Сянлань.
Линь Цзиньлоу опешил:
— Столько времени прошло, а ты всё еще не доучилась?
Сянлань не успела ответить — в комнату вошла Чуньлин и намеренно громко произнесла:
— Барышня, поторапливайтесь! Цзыдай уже давно собралась и ждет у дверей.
Сянлань взглянула на Линь Цзиньлоу и, повинуясь какому-то странному порыву, добавила:
— Цзыдай — доверенная служанка первого ранга, которую выделила госпожа. Госпожа намерена лично её обучать, а мне велела во всем брать с неё пример.
Добавить комментарий