Госпожа Цинь распорядилась: «Отведи её в малую гостиную», после чего снова закрыла глаза, сосредоточенно постукивая по деревянной рыбе и читая сутры. Матушка У, не смея мешать, тихонько выскользнула из комнаты. Она всё понимала: госпожа Цинь намеренно хотела сбить спесь с Сянлань. Из всех женщин в доме Старшего господина за одну ночь исчезли две, осталась лишь Ингэ, которая не в фаворе. Сейчас Сянлань — единственная любимица, и госпожа Цинь твердо решила приструнить её; холодный прием был лишь первым шагом. Матушка У, не желая навлекать на себя гнев хозяйки, прошептала Сянлань:
— Госпожа еще читает молитвы, подожди немного.
Сянлань, подавив легкое раздражение, едва заметно кивнула. Она огляделась: убранство покоев госпожи Цинь было строгим и добротным, без лишней вычурности. Накидки на стульях и скатерти были из синего шелка с золотой нитью, выглядели они не новыми, но опрятными. Однако присмотревшись, можно было почувствовать истинную мощь знатного рода: на стене висела картина «Ранняя весна» кисти самого Го Си, а свитки по бокам были подлинниками Ду Хуаня. На длинном столе стояла ювелирная композиция — «Сливовое дерево долголетия» из драгоценных камней; хоть и небольшая, она сияла так ярко, что освещала половину комнаты.
Матушка У проводила её в малую гостиную. Сянлань присела на стул, и Люйлань собственноручно поднесла ей чашку чая, с улыбкой сказав:
— Госпожа обычно долго молится. Барышня, присядьте, подождите, скоро она закончит.
Сянлань ответила вежливой улыбкой. С Люйлань они никогда не были дружны, и эта лучезарная маска была, вне сомнений, заслугой того самого серебра.
Сянлань просидела в одиночестве какое-то время, пока снаружи не послышались голоса и смех. Занавес приподнялся, и в комнату, переговариваясь, вошли Линь Дунлин и Линь Дунсю. Увидев Сянлань, они обе замерли.
Дунлин, нахмурившись, резко спросила:
— А ты что здесь делаешь?
Сянлань лишь вскинула бровь, сделав вид, что не расслышала вопроса. Матушка У поспешила вмешаться:
— Это госпожа велела барышне Сянлань прийти.
Дунлин фыркнула и прошла вглубь комнаты, сев подальше от Сянлань. Дунсю последовала за сестрой, но, проходя мимо Сянлань, вдруг обернулась и ласково ей улыбнулась.
Сянлань оторопела. Ей даже показалось, что у неё в глазах помутилось.
Люйлань хлопотала, подавая чай молодым барышням и выставляя лакированную шкатулку с инкрустацией перламутром, полную сладостей. Дунсю, пристроившись поудобнее, обратилась к Сянлань с улыбкой:
— Давно мы тебя не видели! Сегодня ты выглядишь еще прекраснее. С таким лицом немудрено, что Старший брат прячет тебя от чужих глаз!
От этих слов Дунлин пришла в неописуемое изумление и сердито уставилась на Дунсю, но та сделала вид, что не замечает взгляда сестры, продолжая мило улыбаться.
«С чего бы это Четвертая барышня вдруг сменила гнев на милость? — подумала Сянлань. — Она же всегда меня терпеть не могла». Но, как говорится, «по улыбающемуся лицу рукой не бьют», поэтому Сянлань ответила вежливо:
— Барышня шутит. Я человек ленивый, редко выхожу на прогулки, а вы нечасто заходите в павильон Чжичунь, вот мы и не видимся.
Дунсю пригубила чай и рассмеялась:
— Ну, тогда я буду приходить к тебе играть каждый день! Ты только не прогоняй меня, если я тебе наскучу.
Сянлань знала, что Дунсю — самая хитроумная из сестер Линь, вечно подбивающая других на каверзы, чтобы самой остаться в стороне. Сянлань не горела желанием с ней сближаться, поэтому лишь мягко улыбнулась:
— Главное, чтобы вам со мной не было скучно.
Не успела она договорить, как Дунлин обратилась к матушке У:
— Слышала я, твой старший сын пошел в гору? Старший брат вычеркнул его из списков слуг, теперь он при нем на службе. Тетушка говорит, после Нового года он может получить чин, и тогда заберет тебя из поместья доживать век в достатке.
Матушка У улыбнулась:
— Всё благодаря милости госпожи и Старшего господина мой сынок чего-то добился. Но я плоть от плоти дома Линь и не смею забывать своих корней. Даже если госпожа станет меня гнать, я никуда не уйду.
Дунлин захлопала глазами:
— Матушка У, сразу видно, что вы старая преданная слуга, знаете свое место и помните корни. — Она повернулась к Сянлань и, склонив голову, ехидно спросила: — Сянлань, ты ведь согласна со мной?
Сянлань замерла. Это был явный намек на её рабское прошлое — Дунлин пыталась уколоть её, прикрываясь светской беседой. Огрызаться в ответ было бы по-детски, но промолчать — значило позволить Дунлин и дальше издеваться.
Сянлань мягко улыбнулась:
— Матушка У — человек верный, а госпожа наша — женщина щедрая и добродетельная. Все знают, как она добра к людям и как умеет сострадать. Будь иначе, разве служили бы ей так преданно? Беда лишь с теми, кто, мня себя хозяевами, опускается до мелочных колкостей в адрес других — это лишь выставляет их самих в дурном свете и вызывает смех. Третья барышня, вы ведь согласны со мной?
Дунлин не отличалась особым терпением. Она мгновенно помрачнела и холодно усмехнулась:
— Видать, и впрямь ты в фаворе, раз в покоях госпожи смеешь перечить хозяевам. Уж не знаю, согласна я или нет, а то еще Старший брат решит, что я его задеваю, и забудет о кровном родстве, чтобы сорвать на мне злость. Как говорится, бьешь собаку — смотри, кто хозяин, верно?
Матушка У, видя, что обстановка накаляется, начала подавать Сянлань знаки глазами, пытаясь перевести тему. Но Сянлань спокойно продолжила:
— Забавно вы говорите. Я уже давно не служанка дома Линь, так что о «хозяевах» речи быть не может. А судя, по вашим словам, барышня, если вы меня обидите, а Старший господин заступится — значит, он не ценит родство. А если не заступится — значит, позволяет вам ронять его достоинство. Непростую же задачу вы ставите перед Старшим господином!
Линь Дунлин от этих слов едва не поперхнулась. Она и представить себе не могла, что Сянлань, которая в прошлый раз казалась такой жалкой и забитой, посмеет отвечать ей ударом на удар. Вспомнив их стычку в доме семьи Сун, Дунлин сверкнула глазами и, ткнув в девушку пальцем, выкрикнула:
— Что за чушь ты несешь?!
Сянлань ответила с легкой усмешкой:
— Разумеется, я несу чушь. Разве Третья барышня стала бы меня обижать? И разве посмела бы она уронить достоинство Старшего господина?
Линь Дунсю как нельзя вовремя прыснула со смеху:
— Вот ты и раскусила её! Наша Третья сестра просто обожает шутить.
Она незаметно дернула Дунлин за рукав, пододвинула к ней шкатулку со сладостями и примирительно сказала:
— Попробуй вот эти жареные дынные семечки с пятью специями, они такие ароматные. Возьми горсточку.
Дунлин отличалась взрывным темпераментом: если уж она злилась, ей нужно было выплеснуть гнев, чтобы успокоиться. А Сянлань так изящно и непринужденно перевела всё в шутку, что Дунлин почувствовала себя так, словно со всего размаху ударила кулаком в ватную подушку. От злости она побледнела, её грудь тяжело вздымалась. Будь они в другом месте, она бы ни за что не отступила и продолжила ссору, но здесь, в покоях госпожи Цинь, своей грозной старшей тетки, которую она всегда побаивалась, Дунлин не посмела закатить скандал и лишь застыла в бессильной ярости.
Сянлань решила, что пора остановиться. Не желая больше провоцировать Дунлин, она опустила глаза к чашке с чаем, но про себя лишь покачала головой. «С таким-то тяжелым нравом, — подумала она, — как же Дунлин будет жить в замужестве? Там и свекры, и муж, и золовки, и невестки… ссор не оберешься».
Линь Дунсю же сделала вид, что в упор не замечает гнева сестры. Улыбаясь, она обратилась к Сянлань:
— Говорят, ты рисуешь чудесные узоры для вышивки. В следующий раз обязательно нарисуй парочку специально для меня! На днях матушка подарила мне отрез новенького даньского шелка высшего сорта — такого плотного и гладкого. Жалко портить такую роскошь, хочу сшить себе наряд к Новому году.
Дунсю открыто демонстрировала свое расположение. Сянлань, естественно, приняла эту оливковую ветвь. Пусть сейчас в павильоне Чжичунь она казалась всесильной фавориткой, на деле её положение было шатким, и лишний союзник никогда не помешает. К тому же она всегда относилась к Дунсю как к маленькой девочке и не держала на неё зла.
Улыбнувшись, она ответила:
— Если Четвертой барышне угодно, я с радостью. Какие узоры вы хотите? Пионы, цветы сливы, бабочек или, может, птиц и насекомых? Только скажите, я нарисую побольше, а вы выберете.
Глаза Дунсю радостно превратились в полумесяцы:
— Вот и славно, не буду тогда стесняться! Ткани на платье у меня с избытком, так что я сошью из остатков юбку для тебя — в качестве платы за труды.
Тут Дунлин, с позеленевшим от злости лицом, ядовито усмехнулась:
— Ой, да спрячь ты свой шелк! Не видишь, что ли, какая на ней кофта с золотым шитьем? Эта ткань зовется «парча Люшан» — редчайшая вещь, такую даже во дворце не всегда сыщешь, за год и половины рулона не наткать! Это только ты со своим шелком носишься как с писаной торбой. Да она на твою дешевку даже не взглянет!
Дунсю всегда была девушкой амбициозной и гордой, не терпевшей, когда её в чем-то обходят. Слова сестры ударили её по самому больному. И как бы она ни старалась сохранить лицо, глаза её расширились от гнева, щеки вспыхнули, а руки сжались в кулаки. Она еле сдерживалась, чтобы не взорваться.
Сянлань действовала молниеносно. Обратившись к Дунлин, она сказала:
— Третья барышня обозналась. Эта одежда годами пылилась на дне сундука в павильоне Чжичунь. Уж не знаю, кто её до меня носил, но она показалась мне совсем новой, жалко было выбрасывать, вот я её и надела. А вот ваш шелк — это действительно драгоценность. Будь это обычная вещь, разве стала бы госпожа дарить её Четвертой барышне?
В душе Дунсю шевельнулась искренняя благодарность. Любой слепой видел, что наряд на Сянлань — с иголочки и сшит точно по её фигуре. Другая на её месте стала бы на каждом углу хвастаться милостью Старшего господина, но Сянлань пожертвовала собственной гордостью, чтобы спасти лицо Дунсю. Это дорогого стоило. Дунсю мысленно решила, что помимо юбки, обязательно добавит к подарку еще что-нибудь — кошель или расшитый чехол для веера, и велела себе напомнить служанке Ханьчжи всё подготовить.
На губах Дунсю снова заиграла улыбка:
— Твоя правда, наша госпожа — самая щедрая. Все её подарки на вес золота. В прошлый раз она подарила мне серьги с кроваво-красными кораллами в чистом золоте — все, кто видел, говорили, что сроду не встречали такого насыщенного цвета. Так что, Третья сестра, следи за словами, а то ведь ненароком и саму госпожу оскорбишь.
Сказав это, она победоносно взглянула на Дунлин.
Дунлин лишь яростно сверлила Сянлань взглядом, но та уже отвернулась, полностью её игнорируя. Если бы Дунлин умела вовремя останавливаться, Сянлань была бы не прочь уступить — худой мир лучше доброй ссоры, она никогда не искала конфликтов ради конфликтов. Но Дунлин всегда лезла на рожон. Сейчас они находились в покоях госпожи Цинь, где полно её ушей и глаз, а служанки только и ждут, чтобы оценить гостей. Покажи Сянлань хоть каплю слабости, и это вызовет лишь презрение. Она никогда не вела себя безрассудно, но и позволять вытирать об себя ноги не собиралась.
Это полное игнорирование взбесило Дунлин еще сильнее. Она резко вскочила, уже готовая ударить по столу и разразиться бранью, как вдруг у дверей раздался голос:
— Госпожа идет.
Не успели эти слова отзвучать, как Хундзянь откинула занавес, и в комнату величаво вплыла госпожа Цинь.
Она была одета в темно-синюю распашную кофту с узором из хризантем и диких гусей, держащих в клювах тростник. Ниже струилась юбка с вышивкой морских коньков среди облачных волн, по низу которой шла широкая кайма из овечьей кожи, прошитая золотой нитью. На голове у неё возвышался сложный шиньон, перевитый золотыми нитями и инкрустированный восемью драгоценностями, украшенный шпильками в виде маленьких фениксов и заколкой с перьями зимородка. На лбу сверкала серебряная повязка с жемчужными подвесками. На лице её почти не было пудры, но от всей её фигуры веяло таким ледяным благородством и подавляющей властью, что захватывало дух.
Добавить комментарий