— …Третья барышня сказалась больной и не пришла, но я только что видела её в беседке Цзяньцю: накрыла стол фруктами да пирожными, ест, пьет, любуется цветами и кормит рыбок — сама безмятежность. Какая там болезнь, просто идти не захотела, — тараторила Шутун, закатывая рукава и растирая тушь для Линь Дунсю.
Линь Дунсю как раз переписывала кистью список вещей. Услышав это, она вскинула брови и холодно усмехнулась:
— Третья сестра всегда была такой: умом глупа, догадливости ноль, да и характер скверный. Только и знает, что целыми днями объедаться да дрыхнуть. Ни в домашних делах, ни в рукоделии не смыслит, ни читать, ни писать толком не умеет. С ног до головы — ни единого достоинства.
Шутун подхватила:
— И не говорите! Вчера мы с сестрицей Цянвэй, что служит при Старшей госпоже, как раз вас вспоминали. Говорили, что барышня хоть и хрупкая с виду, да тихая, а внутри — человек с невероятной силой воли. Настоящая благородная девица, знающая приличия! И энергии сколько! Те дела, что поручила Старшая госпожа, вы уладили безупречно, оставив всех обычных девиц далеко позади.
Разве что Вторая барышня, рожденная самой Старшей госпожой и воспитанная ею лично, чуть выделяется. А вы, барышня, никем не наставляемая, ничуть ей не уступаете! Мы со стороны смотрим и видим: вы даже на голову выше! Уж не говоря об уже замужней Старшей барышне и этой вечно ленивой Третьей. Среди всех девиц поместья вы сейчас — самая выдающаяся!
Эта Шутун изначально была служанкой второго ранга при Линь Дунсю. Из-за того, что над ней стояла властная Ханьчжи, подавлявшая её на каждом шагу, Шутун всегда чувствовала, что её таланты пропадают зря. Но так уж вышло, что несколько дней назад Ханьчжи по приказу Линь Цзиньлоу избили так, что она не могла встать с постели. Линь Дунсю осталась без личной прислуги, и вот тогда-то Шутун и вышла на первый план. Она прекрасно знала, что Линь Дунсю больше всего любит лесть и показуху, поэтому все эти дни изворачивалась как могла, угождая ей и проявляя крайнюю почтительность, чем весьма порадовала свою барышню.
Услышав такие речи, Линь Дунсю, как и ожидалось, расплылась в улыбке. Она отложила кисть на подставку, взяла пиалу с чаем и рассмеялась:
— Ох и болтушка, с чего это вы с людьми Старшей госпожи взялись перемывать мне косточки? Да еще и со Второй сестрой меня сравнивать удумали! Если завтра это дойдет до ушей Старшей госпожи, кто знает, чем всё обернется!
Шутун с улыбкой возразила:
— А чем это может обернуться? Вторая барышня вот-вот выйдет замуж, и у Старшей госпожи не останется под рукой ни одной толковой девицы. Разве тогда она не начнет ценить вас, барышня? К тому же, мы все одна семья, вы всё равно зовете её «матушкой». Когда вы, барышня, возвыситесь, семье матери от этого тоже перепадет немало благ.
Эти слова попали Линь Дунсю в самое сердце. Расцвев от самодовольства, она с улыбкой произнесла:
— А ты и впрямь сообразительная, знаешь, что к чему, раз такие вещи понимаешь.
Она окинула Шутун взглядом. На той была синяя атласная кофта и розовая юбка из хлопковой парчи. Квадратно-круглое лицо, большие глаза, широкий рот, слегка желтоватая кожа, тронутая пудрой и румянами. Хоть и не красавица, но выглядела опрятно и смышлено.
— Я-то думала, ты просто глупая дуреха, а у тебя, оказывается, котелок варит, — добавила Линь Дунсю.
Шутун радостно отозвалась:
— Барышня права, я и была глупой дурехой, это вы меня всему научили! Все эти дни барышня уходит засветло и возвращается затемно, усердно учится, а по возвращении еще и костяшками на счетах щелкает — у нас аж сердце кровью обливается, глядя на вас. Вот я и думаю: если такая умная барышня прилагает столько усилий, то что уж говорить о нас, дурехах.
Линь Дунсю с улыбкой отпила чаю, но вдруг вздохнула:
— А толку-то от этих усилий? Всё дело в плохой судьбе — не довелось мне родиться из живота Старшей госпожи. Такой, как я, у которой нет никого, кто бы о ней позаботился, остается только самой рвать жилы и пробивать себе дорогу. Посмотри на Третью сестру: ей вообще ничего делать не нужно, родная мать всё за неё устроит. Слышала, отец собирается найти ей блестящую партию, чтобы всё было богато и знатно. А что касается меня, то отец хочет выдать меня за какого-нибудь ученого книжника. Говорит, мол, не беда, если семья будет небогатой.
Шутун тут же с улыбкой подхватила:
— А я вот не вижу в этом «блеске» ничего хорошего! Пусть семья хоть трижды знатная, а внутри — куча родственников: свекровь, невестки, золовки, ни минуты покоя. С вашей внешностью и характером, барышня, если выйдете замуж за ученого человека, разве он не станет поклоняться вам, как бодхисаттве? Это куда спокойнее и приятнее любой внешней мишуры!
Эти слова вновь бальзамом пролились на душу Линь Дунсю. Изо всех сил скрывая радость, она бросила пару безразличных фраз и перевела тему.
Вскоре начали подходить слуги из других покоев, чтобы получить отрезы ткани. Линь Дунсю велела Шутун зачитывать списки, а сама, сверяясь, ставила галочки кистью.
Из павильона Чжичунь пришла Шуран в сопровождении двух маленьких служанок. Линь Дунсю поспешно встала, взяла Шуран за руку и с улыбкой сказала:
— Ой, ну разве стоило из-за такой мелочи утруждаться самой сестрице и приходить лично!
Она тут же принялась распоряжаться:
— Живо достаньте долю покоев Старшего брата!
Шуран рассмеялась:
— Да всё равно сидела без дела, вот и решила прогуляться, заодно и Четвертую барышню проведать. Вчера Старший господин велел принести с улицы две коробки изысканных сладостей из пекарни Суфанчжай. Я отложила для барышни по одной штучке каждого вида, набралась целая тарелочка. Попробуйте, Четвертая барышня, может, они и не лучше тех, что печет наш домашний повар, но всё же в новинку.
С этими словами она подняла небольшой деревянный короб для еды.
На самом деле, эти сладости Линь Цзиньлоу прислал через слугу специально для Сянлань. Но кусок ей в горло не лез. Поразмыслив, она отобрала несколько самых изящных пирожных, сложила в расписную шкатулку, позвала Шуран и лично угостила её.
В последнее время Сянлань то и дело одаривала Шуран: то заколку подарит, то расшитую короткую безрукавку-баньби, то пару тарелок изысканной еды пришлет. Всё это были вещи качественные, но дарила она их понемногу, каждый раз так, чтобы это не выглядело слишком дорого. Шуран иногда отдаривалась в ответ, Сянлань принимала подарки, а в следующий раз преподносила что-то еще более ценное.
Приглашая Шуран поболтать, Сянлань обсуждала лишь то, чья вышивка лучше, чье платье красивее, какая служанка вышла замуж за какого слугу, и какая барышня удачно выдана замуж в богатый дом, и ни словом не обмолвливалась ни о чем другом.
В глубине души Шуран восхищалась проницательностью Сянлань: хоть каждый подарок и был невелик, но, когда тебе что-то дарят каждые три-пять дней — устоять невозможно. Как говорится, «кто берет чужое, у того руки коротки». Со временем Шуран оказалась в неоплатном долгу перед Сянлань. Но сказать она ничего не могла: Сянлань была любимицей Линь Цзиньлоу, и Шуран и без того приходилось всячески перед ней заискивать.
Сянлань же вела себя так, словно ей ничего ни от кого не нужно. Она вела себя с ней как с задушевной сестрой, держа за руку, просила заходить почаще, а на прощание снова что-нибудь дарила.
Поэтому спустя несколько дней Шуран уже сама не могла усидеть на месте и стала по собственной инициативе заходить к Сянлань, намеренно заводя разговор о делах Линь Цзиньлоу. Сянлань лишь слушала его байки с легкой улыбкой, ненавязчиво делала Шуран пару комплиментов и лишь изредка задавала уточняющие вопросы.
Поначалу Шуран держалась настороже, но Сянлань была настолько красива и дружелюбна, что бдительность Шуран постепенно усыпилась, и она незаметно для себя выболтала даже то, о чем следовало бы молчать. Когда она спохватилась, было уже поздно. Сянлань же вела себя так, словно в одно ухо влетело, а из другого вылетело, и совершенно не придавала ее словам значения.
Шуран никак не могла взять в толк, что за человек эта Сянлань. Назовешь её умной — так она то и дело доводит Линь Цзиньлоу до белого каления; назовешь глупой — но она совершенно ясно понимает суть вещей и знает правила приличия. В одном Шуран была уверена точно: Сянлань человек великодушный. Она даже попыталась сблизить с ней Луань-эр, но та лишь упрямо вытянула шею и взвизгнула:
— Что?! Предлагаешь мне фальшиво любезничать с выкормышем мелкой наложницы? Уж лучше дай мне перерезать себе горло!
Видя, что дальнейшие уговоры лишь разозлят кузину, Шуран оставалось только покачать головой и уйти.
Получив от Сянлань коробочку изысканных сладостей, Шуран сама съела парочку. Как раз в это время пришли служанки, чтобы позвать их на склад за вещами. Шуран подумала, что давненько не видела Линь Дунсю. Будучи от природы ловкой, изворотливой и умеющей со всеми поддерживать хорошие отношения, она подхватила оставшиеся сладости и направилась к Четвертой барышне.
Линь Дунсю расплылась в улыбке:
— Надо же, как мило, что ты обо мне вспомнила.
Она велела Шутун забрать сладости, взяла Шуран за руку, усадила рядом на край лежанки, и они принялись обмениваться любезностями и светскими фразами.
— Как там Старший брат? Всё еще в военном лагере, не возвращался? — спросила Линь Дунсю.
— И не говорите. Слышала, на побережье снова неспокойно, вот Старший господин и отправился туда наводить порядок, — ответила Шуран.
— Старший брат вечно в заботах, целыми днями занят так, что и тени его не сыщешь, — вздохнула Линь Дунсю, а затем придвинулась поближе и понизила голос: — А как там та, новенькая, которую он взял? Всё еще живет в главных покоях?
— Живет, куда ж она денется, — кивнула Шуран.
Линь Дунсю презрительно скривила губы:
— Маленькая лисица-обольстительница! Одно только смазливое личико, а сколько хитрости!
Шуран попыталась смягчить:
— Ей тоже нелегко приходится. Она то и дело злит Старшего господина. Вот и перед самым отъездом…
Тут она осеклась, подумав, что обсуждать подобные вещи с незамужней барышней совершенно неуместно, и поспешно замолчала.
— А что случилось перед отъездом? — тут же вцепилась Линь Дунсю.
Шуран ответила уклончиво:
— Да так, она в очередной раз чем-то разгневала Старшего господина.
А про себя подумала: «Сянлань несколько дней пролежала в постели, не в силах подняться, и только вчера смогла встать на ноги. Истинное наказание за грехи…»
Линь Дунсю лишь холодно хмыкнула.
Поболтав еще немного о пустяках, Шуран забрала маленькую служанку и отправилась обратно. Войдя во двор, она увидела Сяоцзюань, которая тащила в комнату целую коробку каких-то вещей.
— Что это ты несешь? — поинтересовалась Шуран.
Сяоцзюань с досадой ответила:
— Сестрица Сянлань сказала, что хочет порисовать, и велела мне найти бумагу. Я принесла, а она говорит — не та. Начала объяснять про какую-то «необработанную сюань» и «обработанную сюань»… Бумага что, бывает сырой и вареной?! А кисти? Какие-то «волчьи» да «козьи»… Да откуда мне в этом разбираться! Я просто порылась в малой кладовой, сгребла всё, что нашла, и притащила сюда.
Шуран заглянула в коробку и покачала головой:
— Это всё никуда не годится. Позже я сама поищу что-нибудь стоящее.
С этими словами она вместе с Сяоцзюань вошла в комнату.
Сянлань чинно сидела за письменным столом Линь Цзиньлоу в главных покоях. На ней была домашняя кофта персикового цвета с вышитыми золотом бамбуковыми листьями и разноцветными цветами, и лунно-белая шелковая юбка. Волосы были собраны в простой пучок, на лице — ни грамма пудры или румян, но выглядела она куда бодрее, чем в последние дни. Перед ней лежал расстеленный лист бумаги, на котором уже был набросан цветок.
Шуран подошла поближе и с улыбкой воскликнула:
— Ой, батюшки! У тебя, оказывается, есть склонность к таким изящным искусствам! Дай-ка поглядеть, что ты там рисуешь.
Сянлань с легкой улыбкой ответила:
— Выдалась свободная минутка, вот я и решила немного развлечься.
Шуран взяла рисунок в руки, причмокнула языком от восхищения и сказала:
— Так красиво нарисовано, а говоришь — развлечься! Если тебе нужны принадлежности для рисования, надо искать в сундуках задних покоев. Там полным-полно того, что осталось от Старшего господина — сплошь дорогие вещи. Наверняка половина из них еще пригодна. Напиши список того, что тебе не хватает, а я велю мальчишкам-слугам сбегать на улицу и докупить.
Сянлань изумленно вскинула брови:
— Осталось от Старшего господина?!
Шуран рассмеялась:
— Когда Старший господин был маленьким, Старый господин считал, что у него слишком буйный и свирепый нрав. Боясь, что в гневе он может натворить бед, он заставил его изучать игру на цитре, шахматы, каллиграфию и живопись — чтобы усмирить характер. Нанял для него нескольких учителей. Одно время к нему даже приходили люди, умоляя подарить им свиток с его каллиграфией или рисунком! Но потом у Старшего господина прибавилось служебных дел, и он всё это забросил.
Сянлань слушала и думала про себя: «Семья Линь — это клан потомственных чиновников и аристократов. Их потомки если и не становятся великими мастерами в сложении стихов, игре на цитре или живописи, то уж поддержать светскую беседу об этом обязаны. То, что к нему приходили выпрашивать рисунки — дело совсем не удивительное. В прошлой жизни мой младший брат едва умел складывать рифмы и держать кисть, но к нему тоже толпами слетались прихлебатели-интеллектуалы, умоляя подарить шедевр. На деле же они просто пытались польстить хозяину и выслужиться перед влиятельной семьей. Что же до Линь Цзиньлоу — этого дикого, варварского ублюдка, — то в нем с головы до пят нет ни единой косточки, способной на истинную утонченность».
Добавить комментарий