В это время слуга-мальчишка доложил, что прибыл лекарь. Все женщины удалились во внутренние комнаты, а Линь Цзиньлоу велел поставить ширму, чтобы лекарь мог прощупать пульс Ингэ. Лекарь определил легкую угрозу выкидыша, добавив, что тело беременной слегка ослаблено от излишних тревог, и выписал рецепт для восполнения энергии ци и крови, успокоения плода и духа.
Линь Цзиньлоу зашел за ширму, присел на край кушетки-лохань и сказал Ингэ:
— Лекарь сказал, что с ребенком всё в порядке. Выпьешь лекарство, и тебе станет лучше.
Ингэ робко потянула Линь Цзиньлоу за рукав:
— Если Молодой господин сохранит в своем сердце хоть каплю тревоги обо мне, моя болезнь тут же отступит.
Ее глаза блестели от слез, но она нарочно не давала им пролиться, всем своим нежным и хрупким видом вызывая жалость.
Линь Цзиньлоу похлопал ее по руке:
— Отдыхай хорошенько и не забивай голову пустыми мыслями. Конечно же, я о тебе тревожусь.
Он прекрасно знал, что Ингэ от природы слаба здоровьем и любит постанывать как по поводу, так и без. Поначалу образ «болезненной красавицы» даже забавлял его: эта хрупкая, жалкая мордашка привлекала, ее было приятно утешать и ласкать. Но на такие игры у него хватало терпения лишь в хорошем настроении. Когда же на душе скребли кошки или одолевали мирские заботы, вид этой девицы, готовой расплакаться от малейшего ветерка, вызывал лишь глухое раздражение. К тому же Ингэ пребывала в меланхолии каждый день, и как только эффект новизны спал, она ему попросту наскучила.
Ингэ, чутко уловив в голосе Линь Цзиньлоу дежурную отговорку, приоткрыла губы и тихо выдохнула:
— Господин…
Одной рукой она нежно поглаживала его пальцы, а другой так впилась в матрас под собой, что костяшки побелели.
Линь Цзиньлоу велел убрать ширму. Увидев вышедшую Чжао Юэчань и остальных, он распорядился:
— Лекарь сказал, что есть угроза выкидыша. Он выписал рецепт, пусть сварят пару порций на пробу, да прикажи готовить для нее питательные бульоны. Если денег на счету Старшей ветви не хватит, придешь ко мне.
Затем он бросил холодный взгляд на Чжицао и Чуньянь. Те уже успели кое-как поправить растрепанные волосы и одежду. Чжицао стояла, опустив голову, с застывшим, деревянным лицом, а Чуньянь, дрожа губами, не отрывала взгляда от господина.
Линь Цзиньлоу мрачно произнес:
— Раз серьезной беды со здоровьем Ингэ не случилось, я не стану доискиваться, кто именно ее толкнул. Но наказание понесут обе. Чуньянь — получить двадцать ударов по щекам, запереть в комнате на месяц и лишить жалованья на три месяца. Чжицао — получить тридцать ударов по щекам, лишить жалованья на три месяца и перевести в черную прислугу дворы мести. Впредь не пускать ее прислуживать во внутренние покои. Оступится еще раз — вышвырнуть из поместья.
Чуньянь незаметно выдохнула, на сердце у нее отлегло. Но тут Линь Цзиньлоу поднял на нее глаза. Его взгляд был глубоким, как темное море.
— Чуньянь, — медленно произнес он, — ты с каждым годом становишься всё старше, а мысли твои — всё изворотливее. Как-никак, ты успела мне послужить. Зайдешь в счетную палату, получишь сто лянов серебра и золотой гарнитур украшений в придачу. Пусть твои отец с матерью заберут тебя домой. Если захочешь, я отдам твою купчую, и ты получишь свободу.
Сянлань, тайком подслушивающая за окном, вздрогнула. «Линь Цзиньлоу не намерен оставлять Чуньянь у себя! — ахнула она про себя. — Конечно, такая наложница-служанка, пусть и красавица, в глазах общества уже «опавший цветок», и хорошую партию ей не сыскать. Но сто лянов серебра — это щедрое богатство! К тому же она сбросит рабское клеймо! Если бы Чуньянь не заносилась слишком высоко, вполне могла бы найти порядочного человека и зажить в достатке».
Пока Сянлань предавалась этим мыслям, раздался истошный вой Чуньянь:
— Господи-и-ин!
Она рухнула на колени, слезы хлынули из ее глаз ручьем.
— Господин, я не уйду! Не уйду! Лучше размозжу себе голову о стену, но поместье Линь не покину!
Линь Цзиньлоу равнодушно ответил:
— Можешь и не покидать. У нас есть парни-слуги подходящего возраста. Выбери, кто тебе по душе, скажи Первой молодой госпоже, и мы тебя не обидим.
Чуньянь отчаянно замотала головой, разрываясь от крика:
— Господин, господин, выслушайте меня! Я знаю, вы на меня злитесь, но я правда не толкала Ингэ нарочно!
С этими словами она обернулась и, судорожно сжимая в руке платок, ткнула пальцем в Чжицао:
— Дрянь! Мы с тобой знать друг друга не знали, за что ты меня подставила?!
Чжицао, попятившись от ее свирепого взгляда, снова упала на колени. Закусив губу и роняя крупные слезы, она всхлипнула:
— Эта рабыня… ни в чем не виновата…
Чуньянь поспешно обернулась. Линь Цзиньлоу сидел с полуопущенными веками, его лицо было непроницаемым. На лице Ингэ застыла скорбь, но в глазах плясали плохо скрытые насмешка и злорадство. Хуамэй безмятежно стояла у кушетки-лохань и пожевывала уголок платка, всем своим видом показывая, что наслаждается отличным спектаклем.
Чуньянь, словно обезумев, ткнула пальцем в Хуамэй и Ингэ:
— Я всё поняла! Это ты! И ты! Вы сговорились, чтобы подставить меня! Во всем павильоне Чжичунь, кроме Первой молодой госпожи, вы все меня на дух не переносите! Вы из кожи вон лезете, чтобы извести меня, выжить отсюда, чтобы Молодой господин возненавидел меня и прогнал! Тогда вы будете довольны!
Ингэ изобразила крайнее изумление. Со слезами горькой обиды на глазах она воскликнула:
— Что ты такое несешь?! — и, вцепившись в рукав Линь Цзиньлоу, запричитала: — Господин, да от такой клеветы даже в водах Желтой реки не отмыться! Разве я посмела бы рисковать плотью и кровью клана Линь?!
Сянлань снаружи молча кивнула своим мыслям. «А эта Ингэ всё-таки лучшая актриса», — подумала она. Переведя взгляд на Хуамэй, не проронившую ни слова, она отметила, что та тоже весьма умна: пока господина не было, она сыпала колкостями, а теперь стоит тише воды, ниже травы.
Чуньянь презрительно сплюнула:
— Тьфу! Да кто не знает, что ты тут главная притворщица, вечно строишь из себя «больную Сиши»… — На полуслове она вдруг осеклась, вспомнив, что сейчас не время для перебранок. Повернувшись к Линь Цзиньлоу, она жалобно взмолилась: — Господин! Господин, умоляю вас, не прогоняйте меня! Я буду служить вам верой и правдой, работать как вол! Господин, вы же сами говорили, что вам нравится мой живой нрав, нравится смотреть, как я наношу макияж и клею цветочные узоры, нравится слушать, как я играю на флейте! Вы ведь даже написали на моей руке: «Чья нефритовая флейта льет столь нежный мотив, рассыпаясь в весеннем ветре за пологом ложа»! Это же стихи, написанные вашей собственной рукой! Вспомните нашу былую любовь…
С этими словами она принялась гулко биться лбом о пол.
«Чья нефритовая флейта льет столь нежный мотив, рассыпаясь в весеннем ветре за пологом ложа»?
Сянлань аж передернуло, руки покрылись мурашками. «Даже для бульварных любовных песенок эта строчка слишком бездарна и пошла, — с отвращением подумала она. — У Линь Цзиньлоу и впрямь нет ни капли литературного таланта. Неудивительно, что, сдав экзамен на сюцая, он бросил гражданскую службу — побоялся опозориться на экзаменах цзюйжэня. Зато пошел по военной части, занял первое место и стяжал незаслуженную славу человека, «искусного и в кисти, и в мече»».
— Довольно! — рявкнул Линь Цзиньлоу. — Эй, кто-нибудь! Увести ее и дать по щекам!
На его зов из задних комнат вышли две старые матушки, схватили Чуньянь и потащили к выходу. Чуньянь отчаянно вырывалась и пронзительно визжала:
— Господин! Господин! Я всегда любила вас всем сердцем…
Одна из старух достала ком ткани и грубо заткнула ей рот.
Сянлань, прячась за колонной, смотрела, как старые служанки волокут упирающуюся, жалкую Чуньянь. На душе у нее стало тоскливо. Эта девушка, красивая как цветок, когда-то делила ложе с мужчиной, сидящим в комнате. Он был ею доволен, он ее баловал, они были близки. Если Чуньянь и впрямь покушалась на его наследника, такое наказание было более чем заслуженным. Но на его лице не дрогнул ни один мускул. С самого начала и до конца он оставался абсолютно холоден и равнодушен, словно Чуньянь была ему совершенно чужой.
Линь Цзиньлоу встал и бросил Чжао Юэчань:
— Иди за мной.
Откинув дверной полог, он прошел в спальню и опустился на круглый вышитый табурет. Чжао Юэчань вошла следом, присела на кровать и бросила на мужа взгляд:
— В чем дело?
Линь Цзиньлоу медленно выдохнул. Глядя на жену с усмешкой, от которой веяло морозом, он произнес:
— Ребенок в утробе Ингэ — это кровь клана Линь. Это наследник Старшей ветви. Поэтому я прошу тебя тщательно заботиться о ней.
Последние два слова он выделил с особым, угрожающим нажимом.
Чжао Юэчань сняла с запястья браслет из красного мускуса и принялась перебирать бусины, словно буддийские четки. Подняв на Линь Цзиньлоу взгляд, полный ядовитой, затаенной обиды, она процедила:
— Если господин мне не доверяет, пусть поручит заботу кому-нибудь другому. Чтобы потом, если с этой дрянненькой девкой и ее ублюдком что-то случится, мне не пришлось нести наказание по вашему суду.
Внезапно Линь Цзиньлоу рассмеялся. Мгновение назад его лицо было суровым и властным, но в этой улыбке вдруг промелькнула безрассудная порочность столичного повесы. Он шагнул вперед, взял Чжао Юэчань за подбородок и, поглаживая большим пальцем ее губы, медленно наклонил к ней лицо.
Сердце Чжао Юэчань забилось как бешеное, во рту пересохло, а тело забила крупная дрожь — она ждала поцелуя. Но Линь Цзиньлоу лишь придвинул губы к самому ее уху. С легкой, издевательской усмешкой он прошептал низким, скользящим как шелк голосом:
— Слушай меня внимательно, Первая молодая госпожа. Я всё еще оставляю Ингэ в твоих руках лишь потому, что ты пока номинально числишься моей женой. Я даю тебе лицо, так не смей плевать в него. Чуньянь — дура. Это ты подстрекала ее устроить скандал в Старшей ветви, это ты стравливала Ингэ и Хуамэй. Ингэ едва не потеряла ребенка, но Чуньянь налетела на нее не нарочно. Она слишком наивна и прямолинейна; если бы она и впрямь замышляла зло, то давно бы уже выдала себя с головой. Не думай, что я не знаю о той грязи, которую ты разводишь за моей спиной. Просто для меня ты — кусок дерьма, и мне лень марать об тебя руки. Заруби себе на носу: если с ребенком в утробе Ингэ хоть что-то случится, я заставлю тебя горько пожалеть. Ты знаешь, на что я способен. Ясно?
Этот нежный шепот выплескивал слова, острые как бритва. Словно ушат ледяной воды вылили ей на голову. Чжао Юэчань застыла, окаменев.
Линь Цзиньлоу выпрямился, потрогал ее мочку уха с длинной агатовой серьгой и с легкой улыбкой произнес:
— Эти красные агаты делают твою кожу еще белее. Не зря тебя называют первой красавицей Цзиньлина — даже ушки у тебя безупречны. Жаль только, что такая красавица уже четыре года живет соломенной вдовой. Как думаешь, почему?
Чжао Юэчань забила неудержимая дрожь. Линь Цзиньлоу продолжал, всё так же невозмутимо улыбаясь:
— Повторю то, что уже говорил. Я дал слово старшим в обеих семьях, поэтому не могу просто выгнать тебя с позором. Но если когда-нибудь захочешь развестись по обоюдному согласию, только скажи. Я лично отсыплю тебе столько серебра, что ты останешься довольна.
С этими словами он, словно обращаясь к дешевой девке из борделя, легонько провел пальцем по ее подбородку и похлопал по щеке:
— Подумай хорошенько. Сколько лет длится женская молодость? Опоздаешь — и когда твое личико увянет, хорошую партию уже не сыщешь.
Он отступил на шаг, достал из рукава платок и брезгливо вытер руку:
— Прикасаться к тебе — и то тошно.
Бросив платок на пол, он развернулся и вышел из комнаты.
Чжао Юэчань трясло от ярости, ее глаза, казалось, вот-вот нальются кровью. Схватив подвернувшуюся под руку чайную пиалу, она швырнула ее в дверной косяк и истошно завопила:
— Ублюдок!
Выйдя из покоев, Линь Цзиньлоу уже собирался покинуть двор, как вдруг услышал:
— Господин, подождите меня.
Он остановился и обернулся. Хуамэй протянула ему вышитый кисет и нежно улыбнулась:
— Я сшила для господина кисет. Взгляните, нравится ли?
Линь Цзиньлоу взял его. Кисет был искусно расшит пятицветным узором благопожеланий и облаков, украшен шелковой кистью и нефритовыми бусинами размером с ноготок — работа была исключительно тонкой и кропотливой. Линь Цзиньлоу усмехнулся:
— Кисет я заберу. Раз уж ты так постаралась, я должен тебя наградить. Чего хочешь? Шпильки, браслеты, новые наряды? Или заказать тебе новый золотой гарнитур?
Хуамэй капризно надула губки:
— Какой вы противный! Неужели господин считает меня такой пошлой и меркантильной? — Она протянула к нему обе руки и обиженно произнесла: — Мне ничего не нужно. Но пока я шила, так исколола все пальцы иголкой… Пусть господин подует на них. Как подуете — так сразу всё и заживет.
Линь Цзиньлоу сжал ее мягкие, нежные ручки и лукаво рассмеялся:
— Думаешь, у меня дыхание бессмертного небожителя? Подую — и всё пройдет?
Хуамэй кокетливо протянула:
— Конечно пройдет! А не верите — так попробуйте!
Линь Цзиньлоу и впрямь поднес ее руки к губам, подул, а затем сгреб девушку в охапку:
— А ну, дай-ка погляжу, правда ли зажило.
Хуамэй заливисто рассмеялась.
Сянлань, стоявшая под карнизом галереи, смотрела на эту сцену, разинув рот:
«Матерь божья! Средь бела дня, на глазах у всех, этот Линь Цзиньлоу стоит в дверях и милуется со своей наложницей-служанкой! Да уж, его слава неутомимого ловеласа — не пустые слова. Он и впрямь в авангарде на любовном фронте!»
Добавить комментарий